Ленинградский геофизик

Анатолий Пчелкин
Скрип державы, стон души
стихи

Анатолий Александрович Пчелкин родился 21 сентября 1939 года на станции Рутченково Донецкой области. После окончания десяти классов работал слесарем. В 1958 году был призван в армию. Служил в Угольных копях на Чукотке. С тех пор не порывал с Крайним Севером.

Первое стихотворение опубликовано в 1960 году в газете "Советская Чукотка". Первый поэтический сборник "Берег" вышел в 1965 году в Магадане. За экспериментаторство в стихах был подвергнут серьезной партийной критике. В 1974 году окончил заочное отделение Литературного института. Был участником Всесоюзного совещания молодых писателей. Поэтические сборники "Душа болит", "Тринадцать месяцев", "Мерзлый ветер", "Глубина вздоха" принесли широкую известность поэту среди северян.

Анатолий Пчелкин вел большую работу как переводчик с чукотского, эскимосского, ненецкого, эвенского языков. Он переводил стихи А. Кымытваль, М. Вагиргина, С. Тиркыгина, В. Тынескина и многих других. В 1972 году Анатолий Пчелкин становится членом Союза писателей. В разные годы жил в Анадыре, Эгвекиноте, Палатке, Магадане. В 1984 году был избран ответственным секретарем Магаданской писательской организации.

На стихи поэта композиторами написано много песен.

Чукотка навсегда осталась в сердце поэта, как песнь и любовь молодости. До конца дней своих он постоянно поддерживал тесные контакты с поэтами и прозаиками нашего округа, помогая им советом, добрым словом в творчестве.

Анатолий Александрович Пчелкин скончался 15 сентября 2002 года во Владимире от сердечного приступа. Чукотку последних дней он называл перевалом надежд и свершений.

Вот и улетел вместе с осенними журавлями из жизни поэт-романтик, поэт-лирик, человек, преданный Северу, Анатолий Пчелкин. Его душа в ноосфере, но и с нами, ибо живет в книгах, творчестве поэта.


Северные песни 90-х

Сосед мой свихнулся с ума.
Напьется до синего дрызга -
"Будь проклята ты, Колыма!" -
за стенкой стенает надрывно. Анатолий Пчелкин. Обложка книги. 1983 г.

К стене головою прильну,
поддамся печальному строю
и тоже сто граммов приму,
и так же надрывно завою:

"Будь проклят, край снега и льда,
где будем лежать мы нетленны,
куда не идут поезда, откуда не
ходят олени.

Нас теплые страны не ждут и
тут за людей не считают. Без
нас пароходы идут, без нас
самолеты летают..."

Тут песня упрется моя
в совсем уж плохие куплеты:
"Будь прокляты эти края, что
юностью нашей согреты..."

Замолкнет мой певчий сосед
и рявкнет в бетонную стену:
"Кляни лучше местный Совет
да верхнюю нашу систему, а
Севера хаять не след, не
трогай заветную тему!

Мы золото рыли в горах, мы
строили, мерзли и мокли. Что
труд наш развеют во прах -
подумать хоть кто-нибудь мог ли?

И те, кто здесь раньше легли,
хоть гордости нашей не знали, -
судьбу свою злую кляли, а вовсе
не край проклинали..."

Я сникну, пристыжен весьма. И
верно: при чем Колыма, что
жизнь так развернута круто и что
не хватает ума задуматься где-то,
кому-то, и стих мой, и старая
песнь, и лента людского потока,
быть может, застрявшего здесь до
очередного потопа?..

Над миром струятся века.
Щемящая мысль у виска торчит,
как "Макаров" на взводе: "Да
брось, не валяй дурака! зато ты
пока не зэка и - вроде бы как
- на свободе..."


Народу, пьющему в кустах

Да, пьем. И если нас бранят -
молчим: и повод есть, и право, и
правда в том, что водка - яд. Хоть
ясно, что и жизнь - отрава.

Просравшим Родины плацдарм
своим и пришлым Бумбарашам,
с клеймом на джинсах "хомо рашен"
к пятидесяти годам
уж нам ни йод, ни яд не страшен.

Проснусь порою поутру: душа
темна, а мозг пылает. Две-три
извилины протру, - авось! -
до вечера хватает.

Уж так действительность проста,
пуста, пошла и безобразна, что
отворять пред ней уста ни смысла
нету, ни соблазна.

Сквозь зубы сплюнь и разотри.
Смотри, как рвут страну собаки:
оставшиеся - изнутри, отъехавшие -
из-за балки.
Ленинградский геофизик
А кто при звездах, кто в крестах, кто
от какого партбилета, - народу,
пьющему в кустах, уж и не чхать,
а класть на это!

1997 год.